Марксизм и модернизм.
Кумир высоколобых вольнодумцев,
психоаналитик и неомарксист Славой Жижек
собрал европейских интеллектуалов в феврале
1-го на конференцию "Актуальность Ленина".
Журналисты до последнего надеялись, что все
это шутка и фига в кармане, пока Жижек и
другие (главный оппонент постмодернизма
Фредерик Джеймисон, экономист Даг Хенвуд,
философ Ален Бадью и еще полтора десятка имен)
не начали выступать.
Надеявшимся на балаган стало как-то не до улыбок.
Алексей Цветков. Призрак Антиглобализма.
В процессе прочтения сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, современный, что пристало бы подчеркнуть, гуманитарий, замечает два существенных аспекта этих текстов:
Во-первых – циклопических объёмов статистика, не воспринимая современным индивидом в силу исторической дистанции. Критика капиталистического способа производства и патронирующих его государственных структур тривиально рассеивается, крошиться через мелкое сито числовых таблиц. Более пристально всмотревшиеся в желтеющие не по десятилетиям, по годам, страницы «Капитала» заметят и другое: «сплошной текст» Маркса и Энгельса, а также их коллег, непринуждённо и математически выверено насыщается числительными, именами собственными, наименованиями давно обанкротившихся или ныне зарекомендовавшими себя реликтами капиталистической [закавыченной] традиции предприятий, от наследных средневековых ремесленнических артелей до современных авторам мануфактур, заводских синдикатов, политических группировок.
Из первого условия организации «марксистского дискурса» (банальность) следует второй аспект: необратимая и механистически последовательная «текучесть письма». Ульянов-Ленин уже нарушает манеру повествования и описания, спонтанно или намерено, в зависимости от ситуации, «сбиваясь» (вновь закавычено), на куцый выкрик, подчёркиваемый цветным карандашом, и обрывающий строку тремя восклицательными знаками; в иных случаях – на энергичную тираду, варьирующуюся от базарно-площадного коллективного говорка до лирической выспренности.
Воспитание и образование Ульянова-Ленина вообще подразумевало нечто подобное: некую неакадемическую «манерность» слога, то доминирующую в тексте, то исчезающую вовсе – обязывает «импортный» этикет, долженствование перед иностранными «товарищами». Остаётся только лавировать, лавировать и ещё раз лавировать, - в пол-оборота оглядываясь на литературные тенденции 80-х годов (откуда Ильич наш, мысли великан, родом) с глыбой-Чернышевским во главе, не забывая и фольклор, в том числе откровенно а-литературный, такой не кольцовский и не горьковский фольклор.
Это, - что? – спросит академический гуманитарий, - пост-модернистское прочтение биографии М.Э.Л., с претензией на филологию, на filoque? Нет, это даже ещё не вступивший в фазис прочтения «заново» текст. Прочесть заново, - подразумевается, - не просматривая текст, перелистывая страницы, узнавая имена собственные и числительные; но координируя мысль, артикулируя автономный дискурс (банальность), моделируя умозрительные конструкты (ещё банальность), как и подобает современному читателю, не намеревающемуся стать посетителем антикварной лавки, тем более – музея, id est,– воспринимать «Капитал» и другие монументальные и миниатюрные издания как музейный экспонат. Экспонируемые в исторических музеях rerum суть то, что единожды и навсегда сменило своё значение, и больше никогда не трансформируется. Неудивительно, что с конца 80-х годов ХХ века многочисленные эксперты в области гуманитарных дисциплин принялись отрабатывать типический перестроечный Госплан (тот, что любить Неумоеву не позволял), выразившись пост-перестроечным термином, - грант; смысл его заключался в невротически-непоследовательном доказательстве, что марксизм амбивалентен фашизмE, между производными из учений марксизма-ленинизма и национал-социализма установлено очевидное (не только экспертам, разумеется) тождество, преимущественно, нравственного порядка (на этом месте по обыкновению сыплют цитатами из Ивана Ильина о демонизме Ульянова-Ленина, сравнительно с усатой ворожеей Шикльгрубером), и т.п. Обо всём этом гуманитарию хорошо известно; для многих гуманитариев этого достаточно, чтобы почувствовать сартрианскую тошноту при одном только упоминании Манифеста Коммунистической Партии 1844-го года, который не читали ещё когда он был обязательным к прочтению, а парторгам, замполитам и доцентам кафедры марксизма-ленинизма читали со «шпоры».
Современный читатель склонен расценивать наследие М.Э.Л. как музейную «ценность». Это у нас сослагательное наклонение такое, Клио служит бюрократии, а бумага всё стерпит. В итоге получается типически ПоМо-проект, где на руинах классической эпохи с гегелевской феноменологией духа под руку (книгой, в смысле, а не Духом) копошатся Стивен Дедалус и Лассаль, Прудон с Быком Маллиганом, Леопольд Блюм с Дюрингом и другие замечательные, никогда не жившие, потому что уже запротоколированные литературой, люди.
Получается ещё одно тотальное описание всего, о чём грозился в достославные и баснословные годы жития своего ныне покойный Димитрий Пригов: чем больше определено описание, протокол, тем проще им воспользоваться в качестве средства и методов тоталитарной демагогии: об этом, между прочим, предупреждают сами Маркс с Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии», но современный гуманитарий отказывается их слушать, потому как его ранимый слух занял трубный глас замполита или доцента ex cathedra марксизма-ленинизма.
Процитирую упомянутый выше Манифест:
Но в этих социалистических и коммунистических сочинениях содержатся также и критические элементы. Эти сочинения нападают на все основы существующего общества. Поэтому они дали в высшей степени ценный материал для просвещения рабочих. Их положительные выводы насчет будущего общества, например, уничтожение противоположности между городом и деревней, уничтожение семьи, частной наживы, наемного труда, провозглашение общественной гармонии, превращение государства в простое управление производством, – все эти положения выражают лишь необходимость устранения классовой противоположности, которая только что начинала развиваться и была известна им лишь в ее первичной бесформенной неопределенности. Поэтому и положения эти имеют еще совершенно утопический характер (курсив мой). [Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – 2-е изд. – Т. 4. – .: Государственное издательство политической литературы, 1955. cтр. 458]
Тоталитарная демагогия может быть «сцежена» из предыдущих строк только в порядке «утопии», некого guantine negligeable [заведомо противоестественного, фр.]: когда за несколько занудным перечислением ошибок предыдущих поколений социалистов (утопизм, оппортунизм, слабоволие) следует уличение современных, и не Марксу, но, – нам самим, социальных категорий, с недвусмысленной, но всё же – implicite [скрытой], угрозой учинить очередной то тысяча девятьсот семнадцатый, то тысяча девятьсот тридцать седьмой (уходя в андеграунд, я встречу винтовкой…), и, как водится, по-русски «пасть порвать», это означает, - произошёл вполне характерный для литературной (что пристало подчеркнуть) У-топии, не-местности, сверх-пространственный сдвиг во времени. Разумеется, это такой же «троп», как и Пригов-орённое «описание всего»: капиталистическое «время» Эона, было единственно доступное буржуазной литературе (см. Георг Лукач. «Роман, как буржуазная эпопея») понимание времени, как некой хроно-логии, задолго до того, как Делёз провозглашает посткапиталистическую культуру «эон-изированной». Эон – абсолютная и абсолютизированная линеарность, это сюжет, повествовательный конструкт, опасающийся описания, в частности, - сравнительного, - потому как описание во всех нелицеприятных подробностях его разоблачает, гораздо более эффектнее, чем самая достоверная и убедительная интерпретация.
Приведу пример прочтения описания фрагмента, в виду того, что до описания всего, целого, как высшей эстетической категории, моё читательское внимание ещё не скоро доберётся.
Описание сравнительное: эксплуатация.
Слово на тридцатую букву русского алфавита встречается в сочинениях М.Э.Л. даже чаще, чем, собственно, - «капитал»; одноимённое последнему четырёхтомное издание на две трети составлено из сравнительных констант – владение тем, или иным эквивалентом. Владеющие производственными «силами», пусть даже выраженными в именах числительных, оказываются в выгоде; не-равномерное распределение этих чисел амбивалентно экономической несправедливости.
Некогда, более полу-столетия назад, многие авторы, в том числе и политические антиподы, например, кн. Пётр Кропоткин и Луи-Фердинанд Селин (первый был идеологом анархо-синдикализма вопреки подлинному аристократическому происхождению, второму не мешала наследственность люмпена люто ненавидеть пролетариат), возмущались почти в унисон тем, «как быстро в Союзе очухались деньги» [Селин, памфлет Mea culpa], - после череды инфляций, после того, как формально провозглашён примат производства над организацией. Тем не менее, согласно Александру Зиновьеву (1922-2006), - «слом» времени, дивергентного капиталистическому Эону, начался лишь в конце 80-х годов ХХ века; когда директора магазинов и фабрик «осознали», но, в большей мере, ощутили своё право на владение. Аффект собственника хорошо описывается в «Капитале»: линеарное мышление существующего в режиме Эона не терпит ни малейших параллелей с собой. Логика современного менеджмента гласит: нет никакого мерила, нет никаких величин, кроме тех, что провозглашены мной, - medio tempore, как квалифицированный рабочий, скажем,
на воспротивившемся бесстыжей эксплуатации заводе Форд в лице пролетарского контингента, считает, что абсолютные величины внеположны капиталистическому способу производства.
Поясним: менеджеры всех звеньев считают, что в силу образования, и, особенно, воспитания, их потребности строго пропорциональны доходу; иными словами, они получают больше лишь потому, что больше потребляют, тем выше их «ранговая» ответственность. В том, что психический и физиологический механизм потребления во всём подчинён ответственности, не стоит объяснять особо пространно. Достаточно упомянуть, что для успешного (эффективного, потому что эффектного) контакта с деловым партнёром следует выглядеть предельно, и всегда, - предельно, респектабельно. Подобные нюансы распространяются на весь суточный, недельный, годовой и жизненный режим, с непременной жалобой на подоночный пролетариат, вздумавший отстаивать свои права: id est выживать в условиях эон-ического капитализма, где растрачивающий 15 тысяч рублей за несколько недель (готов предоставить подробный отсчёт о распределении трат), - in specie, в рамках семейного бюджета, пролетарий вынужден оправдываться перед эталоном общества потребления™, в том, что он, затрачивая несоизмеримо большие усилия, получает значительно меньше.
Еще одна популярная теория: «в обществе сформировался новый класс — “класс менеджеров”, к которому переходит власть в новом обществе. Вкупе с размыванием индивидуального владения собственностью и перехода собственности во владение организаций и групп акционеров, все это в корне трансформирует прежнюю бинарную схему труда/капитал, наемные работники/хозяева и т.д.» - пишет Владислав Софронов в статье
Почему я марксист. Без знака вопроса. В журнале Логос. Затем и в "Скепсисе".
Это сказано не к тому, что понять это возможно лишь по прочтению Маркса. Напротив, читающиеся не менее трудоёмко, чем семиричная эпопея Пруста, сочинения М.Э.Л., у последнего, – изредка фонтанирующие резонерской желчью, могут «бетонировать заживо» робкие ростки пассионарности, солидарности, социального деятельного, что важно, самосознания. Эти строки должны быть прочитаны для Иного: прочтения Маркса заново должна быть лучшим апробирование герменевтических способностей: так ли мы благоразумны, чтобы эгоистические интересы (в том числе и быть свободными от политики и тотальной экономии, не замечая, что экономия и политика заняты нами против нашего желания «с ними водиться») сравнивать с «описанием всего», разоблачающим эксплуатацию всего и всех - каждым.
О том, quid не участвовать в разнообразных модификациях эксплуатационного аппарата [Matrix has you!], мы поговорим в следующий раз. А сейчас, в заключение, прошу Вас прочесть этот небольшой текст:
Отчуждение человека в двух формах - политической и экономической - таков образ пролетариата, возникший перед Марксом в революционном Париже. И таким же был образ его собственного существования за рамками официального общества. Но одновременно он ощущал в этом отрицание условий, доводящих человека до состояния стадного животного, раба Государства и Денег. Два точных факта, кроме ого шаткого положения интеллигента в изгнании, могут объяснить поведение Маркса: встречи с рабочими и публикация за четыре месяца до его приезда в Париж «Рабочего союза» Флоры Тристан. Нет также никакого сомнения, что на него произвели сильное впечатление исполненные интуитивных прозрений статьи Генриха Гейне, с которым Маркс подружился во время пребывания в Париже, о социалистических идеях и школах во Франции.
Так что на лицах французских рабочих Маркс прочел не только неприятие нечеловеческого существования; он увидел у них потребность более важную, ибо она являлась всеобщей. Узнал ли он просто на этих лицах собственную ностальгию, вскормленную из философских источников времен учебы в университете? Как бы то ни было, впервые в истории рабочего движения в протестных и мятежных коллективных действиях были обнаружены движущие силы и возвышенные цели. Вот эти движущие силы: пролетариат страдает от всех изъянов общества; его положение - грандиозный скандал; он свидетельствует о явном преступлении всего общества; он опутан цепями; он олицетворяет собой распад всех сословий буржуазного общества; его бунт носит универсальный характер, ибо страдания его универсальны; и поскольку он терпит не частную, а абсолютную несправедливость и воплощает собой полное подавление человека, его освобождение станет освобождением человечества.
Таков первый образ пролетариата в работах Маркса. В дальнейшем он не будет описываться в подобных патетических выражениях, но это драматическое видение незримо присутствует во всех марксовых теоретических разработках понятия пролетариата, посвященных классовой борьбе в современном обществе. Образ пролетариата в борьбе несет эмоциональную смысловую нагрузку, раскрытую в эпическом повествовании его ранних работ.
<…>
Именно эту идею Маркс четыре года спустя подверг критике в «Манифесте Коммунистической партии»; начав изучение политической экономии и социалистических доктрин, он сделал выбор в пользу определенной традиции рабочего движения и общественной мысли. Когда он упрекал утопистов в том, что они выдумывают коммунистические системы, видят в пролетариате лишь «самый страдающий класс», Маркс уже отказался от своего го первоначального представления о пролетариате как пассивном предмете революционных умозрительных представлений. Его новая точка зрения полностью противоречила предыдущей: революционная теория является лишь проявлением стихийного, независимого движения рабочего класса, исторического Selbsttatigkeit [самостоятельности] пролетариата. [Actes du cinquieme Congres mondial de sociologie, Vol. VI, 1964. / Рюбель М. Маркс против марксизма. - М.: НПЦ "Праксис", 2006. - С. 67-76]
Этот текст опубликован единственно на сетевом ресурсе государства, вот уже который год страдающего импульсивной русофобией: это Украина. Не способная забыть, что некогда ей в насильственно порядке сделали инъекцию марксизма.
